Наводнение в Иркутской области: вопросы и ответы

03 мая 2017

Там, где кончаются дороги

Как живут в заброшенных деревнях Заларинского района

Поделиться в facebook
Поделиться в vk
Поделиться в odnoklassniki
Поделиться в twitter

Должно быть, у каждого человека случается счастливое время открытий. Случилось и у меня в таежной стороне Заларинского района. Узнав, что где-то в глубинке находится заброшенная деревня со звучным названием Русь, я стала просить мэра свозить нас туда, ведь неизведанное, забытое, отрезанное от цивилизации всегда притягательно для искателей приключений. Но то времени у мэра не было, то дороги раскисли… Ждать поездки пришлось долго. Однако, отправляясь в Русь, я даже предположить не могла, что главная встреча произойдет не там, а в деревне Таежной.

Кому на Руси жить хорошо

Сегодня Руси нет ни на одной официальной карте. Лет тридцать прошло, как в селе в последний раз валили лес, теперь от былого осталась только память. Директор Заларинского краеведческого музея Галина Макагон рассказала, что образовалось поселение во время Столыпинской реформы, в 1911 году, переселенцами из центральной России. Отсюда и название. В советское время в основном здесь селился наезжий народ со «всячинкой». Работала база леспромхоза, склады коопзверопромхоза. Люди сдавали грибы и ягоды, сушеный орех, занимались пушным промыслом. Деревушка, по тогдашним меркам, была небольшая – дворов сорок, но бойкая. Ребятишки партизанили по чужим огородам, молодежь бегала вечерами на танцы, а старики собирались на завалинках обсудить последние новости. В конце 80-х, когда выпластали в округе леса, народ начал разъезжаться. Сначала в соседний Таежный, потом поближе к райцентру. К перестройке о Руси уже ничего не напоминало. Будто корова языком слизнула и дома, и начальную школу с клубом. Зато частыми гостями в округе стали браконьеры. Круглый год стреляли почем зря и птицу, и зверя, пока почти всех не перебили.  Еще немного такой жизни, и превратились бы эти места в необитаемые, да лет пять назад здешний участок оформил в аренду иркутский предприниматель. Чтобы следить за порядком, поселил в единственном, чудом уцелевшем доме егеря с женой. Эта семья и возродила Русь. К ним, в поисках неведанных для городских жителей радостей, потянулись многочисленные хозяйские друзья и знакомые. Заручившись разрешением, поехали туда и мы.

От Хор-Тагны до Руси всего-то чуть более 20 км, но дорога до того расхлюпанная, что путешествие занимает не один час.

MU7A8329_новый размер

– В мае еще сложнее будет. Пока дорога совсем не отошла, как-нибудь проедем, – ободряющее улыбнулся мэр района Владимир Самойлович, забираясь на переднее сиденье уазика. – Здесь в нормальное время воды нет, а сейчас сплошь текут ручьи.

С гор вразнохлест катятся мутные потоки, проскабливают лед, и он, пропитанный донной грязью, дырявится и пухнет, словно перестоялое тесто.

– Это еще «асфальт», дальше интереснее будет, – ухмыляется водитель.

Машину нещадно кидает из стороны в сторону. Разворачивает и наклоняет, грозя перевернуть окончательно.

Подъезжаем к реке. Хорка сплошь скована льдом, но у самого берега пробивается живая вода. Пытаемся перебраться по первому броду.

– Пойдем проверять или так поедем? – рассуждает вслух водитель и тут же решается. – Нормально, держитесь только крепче!

Дымя от натуги, мотор ревет на пределе возможности. Лед под груженой машиной крошится в мелкую пыль. Каким-то чудом выбираемся на противоположный берег. Ползем по чуть-чуть, домкратим колеса, но через десяток метров машина окончательно садится на брюхо. День переваливает за вторую половину. Понимая, что откопка может занять много времени, решаем с фотографом выдвинуться пешком. Если свет уйдет, запечатлеть на камеру ничего не получится. Для успокоения совести мэр вручает нам рацию:

– Здесь идти-то осталось километра три. Только никуда не сворачивайте. Если что, на седьмой волне выходите на связь. Мы постараемся вас догнать.

MU7A8326_новый размер

Дождь сонно сыплет из низких туч. Над дорогой висит туманная кисея, разъезжающимися ногами разбрызгиваем в лужах грязь. Налетает ветер, вытаивая серую тьму. Впереди развилка. Куда идти: вправо, влево? Рация упорно молчит. То ли сломалась, то ли изначально ее выдали только в качестве антуража. Выбираем более исхоженную правую сторону. Кажется, бредем уже не один час. Несколько раз решаем повернуть обратно, но почему-то вопреки логике идем и идем вперед. Тени деревьев, прежде прозрачно-синие, резко чернеют. Поваленные пни с судорожно простертыми корнями внушают суеверный страх. Мнится: вот-вот налетит медведь. Чем от него отбиваться? Фотоаппаратом?! Наконец, выходим на утоптанную тропинку, и та, весело струясь среди деревьев, с каждым шагом приближает нас к желанному окончанию пути.

Все явственнее слышится собачий лай. Затем в чистом поле вырисовывается бревенчатый дом с российским флагом на крыше.

– Скажите, пожалуйста, это Русь? Мы журналисты, мэр застрял на машине, пришлось идти пешком…

– Через реку-то как перебрались? Мы в курсе, что вы должны были приехать. Нас хозяин загодя предупредил. И собачки оповестили. Вас еще не видно было, а Соболь нам уже доложил.

MU7A8626_новый размерЗнакомимся: Сергей и Надежда Сороковиковы. Пока еще светло, Сергей ведет к загону сфотографировать кабанов. В первом, у дальнего забора, яростно вспенивает землю у основания деревянного столба огромный секач. Вся его стать говорит об огромной силе, даже свирепости. Форма тела – объемный грязно-коричневый клин, и мощные короткие ноги совершенно отдаленно напоминают ленивую домашнюю хавронью… Проломившись сквозь кустарник, кабан мгновенно оказывается в опасной близости.

– Нельзя! Я тебя привяжу! – орет Сергей огромному зверю.

Оказалось, Васька ломанулся за угощением. Поняв, что гости пришли с пустыми руками, тут же теряет всякий интерес и бесцеремонно поворачивается задом.

В соседнем отсеке матка с новорожденными поросятами. Шестерыми опоросилась буквально вчера. Но подходить близко нельзя, предупреждает хозяин. Мамаша, начав волноваться, может налететь и в ярости сильно поранить и даже покалечить.

Подростки из прошлогоднего помета носятся в следующем вольере. Их практически не видно в наползающих сумерках. Только по дрожащей изгороди можно судить, что «детки» уже достаточно большенькие.

– Полгода на воле прожили и к жилью вернулись. Отощавшие, худючие. Видно, не понравилось им на вольных хлебах, – лукаво улыбается Сергей.

MU7A8382_новый размерПовернув к дому, рассказывает, что живут они с Надеждой в Руси уже четвертый год. До того, как обосноваться в тайге, он работал на тракторном заводе в Шелехове. Так бы и жили они, наверное, в городе, если бы с работой все было нормально. Но с заказами, говорит, становилось все хуже, а «конторских» все больше. Уволился, а потом купил в киоске газету с объявлениями. Случайно разглядел, что в Заларинский район требуется егерь. Жене поначалу ничего не сказал. Сам съездил на встречу в Иркутск, разузнал подробности и поехал смотреть, что за Русь в лесу такая. Тогда на опушке стоял голый дом с затянутыми целлофаном окнами. Необустроенный быт, говорит, его не испугал – отец работал лесником, и пацаном он частенько пропадал в тайге вместе с родителем. А вот тишина и простор приглянулись: ни тебе суеты, ни выхлопной гари. Уговорить Надежду было делом пустяшным. Та привыкла мотаться с мужем по свету: то в город его потянет, то на родину в Бурятию. Дочки выросли, своими семьями обзавелись, чего у них под ногами мельтешить? Хозяин помог стройматериалами и рабочими руками. Мигом ремонт спроворили. А вскорости тот привез лошадей для будущих верховых прогулок и охоты. Через год хозяйство обогатилось козами, курами, кроликами и коровой. Аппетит у гостей на свежем воздухе разыгрывался нешуточный, а дикое мясо не в пример домашнему, само к столу не подходит. Нынче завез баранов, а еще придумал разводить диких кабанов. Отлавливают компанией в лесу, часть, конечно, потом забивают, но остальных откармливают, случают по парам и подросших кабанчиков выпускают обратно в лес. Работодатель положил Сергею твердый оклад и вменил в обязанность не только вести домашнее хозяйство, но и следить за пожарами, а еще подкармливать лесных обитателей. Овес для кабанов и сено для копытных егерь раскладывал каждую зиму по кормушкам исправно. И зверь снова вернулся в эти места. А вот браконьеры отступили. Первое время, вспоминает Сергей, еще пакостили, а потом удалились восвояси: то ли высоких друзей испугались, то ли постоянного догляда.

MU7A8586_новый размерНадежда тоже все это время без дела не сидела. Насадила кустов да ягод, заставила мужа настроить теплиц и парников. Теперь соленьями-вареньями полки в подполье доверху забиты, а в первый год, вспоминает, картошку с морковкой с собой в мешках везли. И хлеб с молоком в картонных коробках. А нынче, пожалуйста, и молочко парное со сливками, и хлеб подовый из русской печи.

Надежда к гостям привычная. Мигом угощения на стол мечет. И говорит, говорит:

– Сначала, когда Серега сказал, что до ближайшего населенного пункта 25 км, я запаниковала: как мы будем питаться? А сейчас самой смешно. Летом у нас за баней ручей. Свет получаем от аккумулятора. В телевизоре несколько каналов – спутниковая антенна. Первое время тяжело было, что связь раз в неделю. Столько новостей, девчонкам все хочется рассказать. А пока дождешься переговоров-то, уже что-то забудется. То следы какие увидели, то ягнята у нас народились… Часов по пять болтала по телефону, наговориться не могла. Теперь полтора часа хватает. Всем позвоню, про внучат узнаю, и обратно.

MU7A8630_новый размерДля переговоров супруги выезжают в Таежный. Деревни давно уже нет и в помине, а вот сотовая связь ловит. Связываются с родными, заказывают хозяину продукты и лекарства, а то и чего из одежды. Тот исправно раз в три недели все доставляет. Зимой приезжает чаще. И всегда с компанией. В доме у каждого есть собственное место, обозначенное индивидуальными табличками. «Кровать двухъярусная повышенной комфортности», например, принадлежит механику-водителю «Всея Руси», а одноярусная, «на шкуре педикулезного медведя», закреплена за «диспутантом и академиком дядей Колей». Туалет ручной работы, выполненный по экологическим технологиям, с круглосуточным режимом, без выходных и перерывов на обед, превращен в импровизированный музей. На фотографиях, расклеенных по стенам, запечатлены и сцены охоты, и стройка, и веселые праздники.

– Да у нас теперь гости гораздо чаще бывают, чем в городе, – смеется Надежда.

– А когда одни остаетесь, не страшно? Все же лес кругом, медведи…

– А чо вам медведь? – вскидывается муж. – Ну и пусть себе ходит. Я дайче уже одного видел. Пошел утром по ручью, но и как раз на лежку вышел. Сразу собак выпустил, они его километра за три от дома поставили. А лежку-то где сделал? Где ребятишки у нас летом играли, шалаш ладили. Они уехали, а косолапый в ем и расположился. Теперь внучат подальше пускать не будем.

За разговором и разносолами время бежит незаметно. Мерно шумит, будто глубоко дышит, стиснутая горами тайга. В темном небе зажигаются бледные, еще незрелые звездочки.

– Пора в дорогу, – поднимается от стола мэр. – Вода по броду идет, забереги моет, если поднимется, мы на лед не заскочим.

Долго прощаемся с гостеприимными супругами, относим в машину подарки – Надежда расстаралась. Снова катим по бездорожью, застреваем и, чертыхаясь, откапываем утонувшие в грязи колеса.

– Это, конечно, не то, что я ожидала, – думается в полудреме. – Телевизор, антенна… Не медвежий угол, а фазенда для развлечения богатеев… Наездились по курортам-то, теперь на Русь посконную потянуло… И тут же обрываю злые, несправедливые мысли: «Пусть уже лучше так, пусть будет все частное, зато под присмотром. «Все вокруг народное» мы уже проходили»…

Уходящая натура

«Вот здесь когда-то был клуб, Дом культуры в смысле, – кивает водитель в сторону дикого леса. – А вон там – магазин и школа». Вглядываюсь: кругом частокол деревьев. Сложно даже представить, что сейчас наш уазик трясется по колдобинам некогда центральной улицы крупного поселка. Таежный – это тебе не Русь. В нем в свое время, говорят, домов было более сотни. Также готовили лес, но поболе. И заселялось село на три года раньше. Да не в чистом поле выросло, а на месте бурятских стойбищ. Еще с полдесятка лет назад здесь оставалось несколько семей. А теперь живет одна старушка. К ней-то мы и решили заглянуть в гости.

В самом начале бывшей деревни еще встречаются хлипкие останки строений. Есть даже вполне приличный домишко. Местные говорят: временами останавливаются в нем два брата – на охоту наведываются. Но чтобы попасть в нужный нам проулок, приходится вновь перебираться через реку. В этот раз по мосту. Впрочем, это не мост, а одно название. Полусгнившие бревна беспорядочно нагромождены друг на друга. Щели такие, что поставь неудачно ногу, и улетишь прямо в объятия бурлящей внизу Хорки.

MU7A8704_новый размерБабкин домишко стоит лицом к лесу, зависая окнами и завалинкой над промытым крутоярьем. К правой стене примыкает огород, косо и шатко идущий вдоль лога, залитого до краев талой водой. Чудом держащиеся вертикально сарай и курятник почернели от времени.

– А она нас услышит? Говорят, глухая совсем. Вдруг не докричимся? – делюсь опасениями с коллегой и тут же с ужасом замечаю в двух шагах от себя, над перекладиной ворот, холодно синеющие глаза на обветренном лице. Морщины ломаным полукружьем разбегаются от глаз, придавая лицу вид такого же старого, испытанного жарой и стужей дерева, где каждая линия, каждое кольцо означает год прожитой жизни.

– Здравствуйте, бабушка, мы журналисты, – заводим по новой волынку. – Узнали, что живете одна-одинешенька, решили навестить.

Глаза, глядящие сурово, теплеют:

– А председателя с вами нет?

– Нет, мы приехали с мэром.

– Так он же говорил, что людей попросит хоть дрова мне поколоть. Я сама-то не могу. И лафет обещал через ручей положить. Это ж надо, все переломали!

Нашарив волглую веревку, старушка снимает ее с деревянного штыря и потихоньку ковыляет на улицу. По всему чувствуется, ей хочется поговорить.

– Вас как зовут?

– Нэля. Попова. У меня много фамилий. Родительская была Богачева, по первому мужу Ковалева, а потом стала Попова. Он тоже умер. Вы меня такой не фотографируйте, это я с курями справлялась. У меня так-то есть что надеть.

Бабушка рассказывает, что родилась она в Хор-Тагне. А в Таежный ее взяли в дети:

– Дядька ездил в Иркутск, вербовал людей, здесь участок открывался. Заехал к нам, а мы чо, помираем с голоду – война. Мне тогда лет пять всего было. Деревня большая была! От той горы и вот за этим лесом последний дом стоял. Коней много. Вывозка-то была конная, потом уж трактора пришли.

MU7A8739_новый размерСадика в деревне не строили, а школа работала. Столовая маломальская – вербованных людей кормить. Баба Нэля вспоминает, как трудилась в клубе – на одной «единице». Топила печь, мыла полы, а еще к каждому празднику художественную часть готовила. Даже пришлось билеты продавать. Потом поварила на нижнем складе, а после в гараж устроилась – дети свои народились, их поднимать нужно было. Чтобы добыть лишнюю копейку, вязала веники, ходила по черемшу, а еще охотилась. Даже как-то старшему сыну в армию написала, что козла большущего подстрелила. Тот ахнул: «Мама, ты как же на это сподобилась?»

Вспомнив былое, бабушка переходит к болезням:

– Один глаз отнялся в 96-м, когда муж Володя помер, а руку на работе повредила. В промхозе работала, ветки резала. Выбила в локте, в Залари утартали, два месяца по больницам болталась, ничего не помогло. Потом что-то со мной было. И речь не такая стала. Одна, кому пожалуешься? Полтора суток отвалялась, немного ходить начала. Муж перед смертью просил: «Ты, Нэлька, только без денег не оставайся, пропадешь!» Вот я и собирала по рублю. А тут меня обокрали. Слышали? Собака на них кинулась, а они палки хвать, да с ней драться.

Историю с ограблением накануне рассказал мэр. Трое залетных парней из Саянска решились на преступление. Пока двое «дрались с собакой», третий пробрался через задний двор. Кто уж им рассказал, где бабушка прячет деньги, неведомо. Только выгребли все подчистую и деру. Ладно, что хоть старушку под горячую руку топориком не пристукнули. Но Бог, как говорится, не Ерошка, все видит. На бездорожье угодила машина в кювет. Пока выбирались, оторвали автомобильный номер, и, что удивительно, даже не заметили пропажу. По нему-то грабителей доблестная полиция быстренько разыскала. И деньги бабе Нэле вернула все до копеечки, потому как неудачливые джентльмены ничего потратить на радостях не успели. Теперь старушка мечтает положить деньги в банк, а то, не ровен час, в другой раз уведут. Только свозить ее туда некому. Баба Нэля кругом одна. Из трех сыновей двух старших похоронила. Рассказывая о них, старушка заходится слезами:

– Приехал из Заларей, с женой расскандалил, его избили, вот он и подался ко мне. Ходить не стал. Я ему: «Миша, в больницу бы тебе», а он: «Пройдет, мама». Написала знакомой: попроси, пусть приедут на скорой, так она недели две дойти до больницы не могла. А у сына ноги отнялись, синева пошла. Я ничего сделать не могла. Держала его голову на коленях и гладила. Корову надою, изо рта молоком пою, а он пьет так жадно! Потом голову на бок, я подскочила, а он неживой. А Гена в Заларях умер, в инвалидном доме. Письмо прислали, говорят, что от него телевизор и видик остались, можете забрать. А куда я поеду? Махнула рукой: пусть другие смотрят. Может, кто через это и выздоровеет. Только душа болит: где его могилка? Наверное, сожгли его, там, верно, по-другому не хоронят? Съездить бы, посмотреть, а кто меня повезет?

У младшего Коли эпилепсия. Еще, говорит, пить начал. Не он матери помощник, а она ему. Делится с ним, как случай представится, и деньгами, и продуктами.

– Бабушка, нельзя вам тут одной оставаться. Вам бы подлечиться и к людям поближе перебраться, – не выдержав горестного рассказа, советуем мы.

– Да предлагают мне переехать, председатель уж язык обмозолил, – машет та в ответ. – И хату какую-то в Хор-Тагне, говорят, нашел. А куда я от сына денусь? Он же больной весь. Как я по квартирам буду шляться, когда сын есть? Увидите его, передайте: мать ждет.

Старушка распрямилась, хрустнуло в коленях, нападавшие от сосны иголки посыпались с подола на землю. С трудом удержалась на много ходивших больных ногах.

– Вы, может, позавтракать хотите? Мне недавно колбасу привезли, грудинку я посолила. Хлеб сама стряпаю, только дрожжей вот нет. Ко мне ж из тайги идут голодные люди. Мужиков-то я не пускаю, а бабы, что по черемшу ездят, те останавливаются. Я сейчас разойдусь, ничего. Вы погодите, я вас крашеными яйцами угощу, Пасха ведь. Только вы не уйдите, дождитесь меня!

Вернувшись, баба Нэля протягивает на дрожащей руке оранжевые крашенки.

– До свидания, – машет рукой, а на глазах ее блестят недоплаканные, еще не последние слезы.

Как много в России уже увяло деревень! Тем важнее успеть увидеть оставшиеся, напитаться самобытностью ушедшей эпохи.

Реклама от YouDo